Волхонка и окрестности

Представьте себе: вы стоите на Патриаршем мосту, смотрите на тот берег — а там, пятьсот лет назад, цвели Государевы сады. Сам Иван III, Государь всея Руси, велел разбить их прямо напротив Кремля. На том берегу поселили садовников — так появилась Верхняя садовая слобода. Они растили яблони, груши, вишню для царского стола. А в придачу — крыжовник. Старорусское слово «берсень» — это и есть крыжовник. Колючий, сладкий, терпкий. Два века сады давали плоды, пока в 1701 году страшный пожар не уничтожил всё до последнего куста. Название осталось. Теперь здесь Берсеневская набережная, «Красный Октябрь», арт-пространство — а когда-то бояре пробовали первый летний крыжовник, глядя на Кремль.

Самый незаметный и самый удивительный храм Волхонки зажат между домами в крошечном Колымажном переулке — и при этом помнит Ивана Грозного лично. В XVI веке здесь были царские конюшни — огромный Колымажный двор, где хранили царские экипажи, кареты, сани. Отсюда в документах: «церковь у Больших конюшен», «что в Чертолье», «на Ленивом торжке у старых конюшен». По преданию, Грозный венчался в этом храме с одной из своих жён — какой именно, историки спорят до сих пор.

Храм посвящён священномученику Антипе, епископу Пергамскому, ученику самого Иоанна Богослова. Антипа считался целителем зубной боли — и Грозный, мучившийся зубами, особо почитал этот храм. Церковь пережила пожары 1547 и 1591 годов, французов в 1812-м, большевистское закрытие в 1929-м. Её не взорвали, как храм Христа Спасителя, — здесь были мастерские, жилые квартиры. Сегодня это действующий храм с очень молодым приходом. Настоятель — отец Андрей Щенников. А во дворе — кафе-трапезная «Antiпа»: можно выпить кофе там, где при Грозном конюхи чистили лошадей.

Задолго до того, как Волхонка стала Волхонкой, эта земля называлась Чертольем — и название говорило само за себя. Ещё в языческие времена здесь, в глубоком овраге, было капище — место поклонения тёмным силам. А в XVI веке Иван Грозный отписал Чертолье в опричнину — особый удел, подчинённый лично царю. Сюда переселили жителей, и среди них — Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский. Малюта. Самый страшный человек русского Средневековья.

До XX века историки спорили, где именно стоял его дом. Отгадка нашлась в топонимике: подворье Скуратова находилось здесь. Кусочек ада — в двух шагах от Кремля. А в 1980-х годах археологи обнаружили остатки подземного хода, который, по преданию, соединял дом Малюты с Колымажным двором. Этим ходом мог пользоваться сам Грозный. При сносе церквей Похвалы Богородицы и Всех Святых была найдена каменная плита с именем Скуратова. Прах того самого человека, который задушил митрополита Филиппа и лично руководил казнями, покоился прямо здесь — под ногами прохожих.

Вот мы стоим в начале Волхонки, у Боровицких ворот. А под нашими ногами — земля, на которой пятьсот лет назад жила первая русская гвардия. Стремянные стрельцы. Их называли «стремянными», потому что они служили у царского стремени: подавали стремя, когда государь садился на коня, и первыми бросались в бой, если вдруг — измена, нападение, смута.

Это был особый полк. В обычном стрелецком полку — 700–1000 человек. В Стремянном — от полутора до трёх тысяч. И они были конными. Элита. Привилегия. Слобода стояла вплотную к Кремлю — чтобы в случае тревоги оказаться у царя через минуту.

Всё кончилось в 1698 году. Стрелецкий бунт. Молодой Пётр I только вернулся из Европы. И начался страшный розыск. Более тысячи стрельцов были казнены. Пятерым Пётр рубил головы лично. Трупы не убирали месяцами — они висели вдоль дорог, на кремлёвских стенах. Стремянной полк расформировали. А Василий Суриков, живший здесь же, на Волхонке, через двести лет напишет «Утро стрелецкой казни» — и будет писать её, глядя на ту самую землю, где стрельцы когда-то жили.

Парадокс: одна из древнейших и самых аристократических улиц Москвы носит имя... кабака. В XVII веке здесь стояли палаты дворян Полтевых — белокаменные, с узорочьем. Потом они перешли к князьям Волконским — Рюриковичам, потомкам черниговских князей. Всё как полагается: боярский род, палаты, служба государю. Но в 1769 году дом уже принадлежал казне — и здесь открылось питейное заведение «Волхонка».

Название дали в память о прежних хозяевах. Кабак стал чудовищно популярен. Москвичи говорили: «Пойдём на Волхонку», «встретимся на Волхонке», «выпьем на Волхонке» — имея в виду трактир, а не улицу. Постепенно название прилипло ко всей улице. К концу XVIII века Чертольская — Пречистенская — стала Волхонкой. Единственный известный случай в топонимике Москвы, когда улица названа по питейному дому. А в конце XIX века в этом же здании работало Общество искусства и литературы — здесь репетировал молодой Станиславский. От кабака до МХАТа — в одном доме.

Крошечный переулок в 190 метров длиной — а сколько всего уместилось. В XVII веке здесь был Лебяжий двор: для царского стола разводили белых лебедей. Лебяжья канавка — водный проток — соединяла пруды с рекой Неглинной. Лебедь считался парадным блюдом: его подавали на великокняжеских пирах. Шеи, изогнутые в форме короны, — символ царской власти на блюде.

Прошли века. В 1868 году имение купил губернский секретарь Михаил Андреевич Попов и устроил здесь водочный завод. После его смерти — «водочный завод вдовы М.А. Поповой». Тихая женщина управляла алкогольным бизнесом в двух шагах от Кремля. А на доме №1 — майоликовые панно: иллюстрации к поэме Алексея Толстого «Боревой» — стилизация под древнерусский эпос о легендарном воине. Лебеди, водка и былины — всё это Лебяжий переулок.

Эта усадьба помнит всё — от свадебного поезда юного Петра до тайного рождения дочери императрицы. В 1689 году царь Пётр Алексеевич подарил эти земли своему тестю, боярину Фёдору Авраамовичу Лопухину, отцу своей первой жены. Отсюда, из белокаменных палат, Пётр забрал Евдокию — ей было девятнадцать, ему шестнадцать. Брак, устроенный матерью из политических соображений, продлился девять лет — и закончился насильным пострижением Евдокии в монахини.

Потом палаты конфисковали, возвратили, снова отобрали. В 1763 году их купил Григорий Потёмкин — светлейший князь, фаворит Екатерины II. А в 1775 году, когда Москва праздновала победу над Турцией и заключение Кючук-Кайнарджийского мира, здесь случилось то, о чём молчали два с половиной столетия. В разгар торжеств, 13 июля, в Пречистенском дворце (в который палаты вошли как составная часть) родилась девочка — Елизавета Тёмкина. Фамилия — от «Потёмкина» с отсечением первого слога: так обычно давали фамилии внебрачным детям знатных отцов. Предположительно — дочь Екатерины Великой. Тайна, которая до сих пор будоражит историков.

Маршрут Петра через Волхонку был маршрутом его судьбы. Молодой царь скачет из Кремля мимо палат Лопухиных — дома своей нелюбимой жены Евдокии, которую он через девять лет насильно отправит в монастырь, — дальше, через Чертолье, в Немецкую слободу. Туда, где его ждёт Анна Монс, дочь виноторговца, весёлая немка, полная противоположность тихой московской царице.

Три женщины одной жизни

Евдокия Лопухина — первая жена, последняя русская царица. Анна Монс — «Кукуйская царица», любовь на десять лет. Екатерина Скавронская — лифляндская крестьянка, бывшая пленная, ставшая императрицей. Три разных судьбы — и все они пересеклись на Волхонке.

Всешутейший собор

Пётр создал пародию на церковь — «Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор». До двухсот человек: бояре, дипломаты, генералы. Глава — «князь-папа» Никита Зотов, бывший учитель царя. Пётр скромно числился «протодиаконом». Многочасовые застолья с обязательным спаиванием. Отказ от кубка карался штрафом — «Орлом большим», огромным серебряным ковшом, который нужно было осушить залпом.

Рядом с Петром всегда были два человека: Франц Лефорт — швейцарец из Женевы, открывший царю Европу; и Никита Зотов — старый дьяк, учивший Петра грамоте, а потом ставший шутовским патриархом. Лефорт умер в 1699-м — Пётр рыдал на похоронах. Зотов пережил своего ученика всего на год. А майор Степан Глебов, осмелившийся полюбить заточённую в монастыре Евдокию, был посажен на кол 15 марта 1718 года. Умирал четырнадцать часов на двадцатиградусном морозе. Не проронил ни звука.

Лето 1775 года. Москва ликует — только что закончилась русско-турецкая война, подписан Кючук-Кайнарджийский мир. Екатерина II прибывает в Первопрестольную для торжеств. Но где жить императрице? Кремлёвский дворец обветшал. Строить новый — времени нет. И тогда великий Матвей Казаков идёт на гениальный трюк.

Он берёт три соседние усадьбы — Голицыных, Лопухиных и Вяземских-Долгоруковых — и соединяет их деревянными переходами, галереями, залами в единый комплекс. «Дворец-трансформер» готов за несколько месяцев. Екатерина просыпается во владениях Голицыных, завтракает у Лопухиных, бал даёт у Долгоруковых — и всё это один дворец. Через деревянные переходы к ней ходит Потёмкин из палат Лопухиных. После отъезда императрицы дворец разобрали — усадьбы вернулись к прежним владельцам. Но память о том, как три дома стали одним императорским дворцом, осталась навсегда.

Если бы этот дом умел говорить, он бы рассказывал без остановки триста лет. Построен в 1759–1766 годах архитектором Саввой Чевакинским для князя Михаила Михайловича Голицына — президента Адмиралтейств-коллегии, человека государственного ума.

В 1775 году здесь жила Екатерина Великая. В начале XIX века во флигеле работал Карамзин — писал «Историю государства Российского», укутавшись в турецкий халат. Пушкин бывал в салоне княгини Авдотьи Голицыной — её звали Princesse Nocturne, «Княгиня Ночь», потому что она принимала гостей исключительно после полуночи. В 1865 году в пяти залах открылся бесплатный публичный музей из семейных коллекций — один из первых в Москве. Здесь жили и работали Василий Суриков и Илья Репин. Здесь жил Леонид Пастернак с сыном Борей — будущим нобелевским лауреатом. Сюда приходили Иван Бунин, Максим Горький, композитор Александр Скрябин.

А потом пришёл XX век. Коммунистический университет трудящихся Востока. Институт Маркса и Энгельса. Институт философии. В 1930-е годы в подвалах усадьбы находился пересыльный пункт НКВД — отсюда этапы уходили на Колыму. Сегодня в усадьбе — часть Музейного городка ГМИИ имени Пушкина. И каждый, кто входит сюда, добавляет своё имя в список, в котором уже больше трёхсот.

Одна из самых удивительных трансформаций Волхонки произошла именно здесь. В XVIII веке — каменные палаты. В начале XIX — литературный салон князя Андрея Ивановича Вяземского. Сюда приходили Николай Карамзин, Василий Жуковский, Константин Батюшков — цвет русской словесности. Сын Андрея Ивановича, Пётр Вяземский, стал другом Пушкина, одним из основателей «Арзамаса», блестящим эпиграммистом. Его детство прошло в этих стенах.

В 1775 году усадьба вошла в состав Пречистенского дворца — по её переходам ходила Екатерина. А после революции здесь разместился Институт марксизма-ленинизма. Со всей Европы свезли архивы Маркса и Энгельса. Во дворе построили точную копию дома Энгельса в Манчестере — скромный английский коттедж в самом центре Москвы. В 1962 году открылся Музей Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Сегодня здесь — часть Пушкинского музея. От Карамзина до Маркса, от Пушкина до Энгельса — в одном дворе.

Мне хочется, чтобы вы услышали эту историю — потому что она не об истории, а о человеке. Жил разбойник. Не Робин Гуд — самый обычный, грешный человек, делавший тёмные дела. Но у него был один странный обычай: каждый раз перед тем, как идти на злое дело, он подходил к иконе Божией Матери и говорил: «Радуйся, Благодатная!» Не просил прощения, не обещал исправиться — просто приветствовал. И шёл грешить дальше.

Однажды икона ожила. Разбойник увидел, как у Младенца Христа на руках открылись кровавые язвы — и услышал голос: «Это ты и подобные тебе распинают Меня своими грехами». Он упал на колени. Богородица попросила Сына простить его — и Христос ответил: «Ради Тебя, Матерь Моя, прощаю». Так человек, который не переставал грешить, но не переставал обращаться к Богу, получил прощение — «нечаянную радость», на которую не рассчитывал и которую не заслужил.

Главный московский список этой иконы — в храме Илии Обыденного на Остоженке, в семи минутах ходьбы отсюда. Храм построен в 1702–1703 годах и никогда не закрывался — ни при Сталине, ни при Хрущёве. Икона попала сюда в 1944 году из разрушенной кремлёвской церкви. Сходите. Это история не про святость — про надежду.

В 1804 году самый известный писатель России совершил поступок, который сегодня назвали бы дауншифтингом. Николай Михайлович Карамзин, автор «Бедной Лизы», издатель «Вестника Европы», бросил всё. Закрыл журнал, приносивший доход втрое больше, и ушёл в кабинет. На 23 года. Князь Пётр Вяземский нашёл точные слова: «постригся в историки».

У него был ритуал. Каждое утро — турецкий халат. Не прихоть — форма одежды историографа. Как монах надевает рясу перед молитвой, так Карамзин надевал халат перед работой. Дверь в кабинет не открывалась ни для кого — даже для Екатерины Андреевны Колывановой, любимой жены, красавицы и умницы. Халат означал: сейчас я не муж, не отец, не светский человек. Я — историограф. Только текст.

Он работал по двенадцать-четырнадцать часов. Без выходных. И написал двенадцать томов «Истории государства Российского». Первый том вышел в 1818 году — тираж 3000 экземпляров разошёлся за 25 дней. Пушкин сказал: «Древняя Россия найдена Карамзиным, как Америка — Колумбом». Он не закончил: последний том оборвался на Смутном времени. Карамзин умер в 1826 году. Сад усадьбы Голицыных до сих пор хранит деревья — его современники.

25 декабря 1812 года. Последний французский солдат перешёл границу Российской империи. В тот же день император Александр I подписал манифест: построить в Москве храм во имя Христа Спасителя — в благодарность за спасение Отечества. Это был обет. Не архитектурный проект, не государственная программа — молитвенное обещание, данное всей страной.

Обет исполняли семьдесят лет. Сначала храм заложили на Воробьёвых горах — проект Александра Витберга, мистический и грандиозный. Но грунты поплыли, деньги разворовали, Витберга сослали. Николай I начал заново. Новый архитектор, Константин Тон, спроектировал храм в русско-византийском стиле. 1839 год — закладка на Волхонке. Строили сорок четыре года. На стенах выбили имена всех офицеров, павших в Отечественную войну — от фельдмаршалов до прапорщиков.

5 декабря 1931 года храм взорвали. Понадобилось три взрыва — настолько прочной была кладка. На его месте начали строить Дворец Советов — 400-метровую башню с Лениным на шпиле. Война помешала. В 1960 году в котловане открыли бассейн «Москва» — самый большой открытый бассейн в мире. А в 1994 году бассейн разобрали и начали восстанавливать храм. 2000 год — освящение. Обет, данный в 1812-м, был исполнен. С опозданием на сто семьдесят лет. Но исполнен.

Два архитектора оставили свой след на Волхонке — и между ними пропасть. Константин Андреевич Тон строил храм Христа Спасителя сорок четыре года. Он умер в 1881-м, за два года до освящения, так и не увидев своего главного творения завершённым. Тон создал русско-византийский стиль, построил Большой Кремлёвский дворец, Оружейную палату — но храм остался его лебединой песней. Сорок четыре года вверх, к небу.

А через сто лет молодой архитектор из Бреста Яков Лихтенберг вместе с Алексеем Душкиным построил станцию метро «Дворец Советов» (теперь «Кропоткинская») за 180 дней. От проекта до сдачи — полгода. Колонны с лотосовидными капителями, как в Древнем Египте. Уральский мрамор «коелга». Станция задумывалась как подземный вестибюль для Дворца Советов — того самого, который так и не построили на месте взорванного храма. Дворец не построили, но станция получила два Гран-при — в Париже в 1937-м и в Брюсселе в 1958-м. И Сталинскую премию в 1941-м. Тон строил сорок четыре года вверх. Лихтенберг — 180 дней вниз. И оба — здесь.

История, достойная кисти самого художника. Василий Андреевич Тропинин — бывший крепостной графа Моркова. Он получил вольную только в 47 лет, а до этого — писал портреты хозяйской семьи, как вещь, как инструмент. Но талант пробился сквозь крепостное право. Тропинин стал академиком живописи, «первым московским портретистом».

В 1827 году в его квартире-мастерской на Волхонке, 11 появился гость — сам Александр Сергеевич Пушкин. Поэт заказал портрет в подарок другу, библиофилу Сергею Соболевскому. Тропинин написал Пушкина не парадного — а домашнего. В халате, с небрежно повязанным шейным платком, с расстёгнутым воротом. Домашний Пушкин. Настоящий.

А вот продолжение предыдущей истории — и оно ещё поразительнее. Бывший крепостной Гаврила Волков (да, ещё один бывший крепостной на Волхонке — замечаете закономерность?) купил дом №10 и открыл на первом этаже антикварный магазин «Волков и сыновья». Знаменитая на всю Москву лавка древностей.

Портрет Пушкина, написанный Тропининым, был подарен Соболевскому — и пропал. На десятилетия. А в середине 1850-х годов князь Михаил Андреевич Оболенский, директор московского архива Министерства иностранных дел, зашёл в меняльную лавку на Волхонке — и обомлел. Среди хлама, старой утвари, случайных вещей стоял портрет. Тот самый. «Домашний Пушкин». Оболенский купил его немедленно. Тропинин, тогда ещё живой, подтвердил: «Да, это моя кисть». В 1909 году портрет купила Третьяковская галерея, а в 1937-м его передали в только что созданный Всероссийский музей Пушкина в Петербурге, где он хранится до сих пор. Вся жизнь портрета — 200 метров по Волхонке: от кисти до меняльной лавки.

Иван Владимирович Цветаев — человек, который построил музей на копейки. Профессор Московского университета, отец Марины и Анастасии Цветаевых. В 1894 году он выступил на съезде художников с идеей: создать в Москве Музей изящных искусств. И начал собирать деньги. Двадцать лет. По рублю, по копейке, по сотне.

Бюджет музея составил около четырёх миллионов рублей. Из них три миллиона дал один человек — Юрий Степанович Нечаев-Мальцев, владелец стекольных и хрустальных заводов в Гусь-Хрустальном. Цветаев без конца просил, Нечаев-Мальцев сердился — и снова давал. Рабочие с его заводов изготовили грандиозные стеклянные витрины для экспонатов. Марина Цветаева позже написала: «Музей есть четырнадцатилетний бессребреный труд моего отца и три мальцевских, таких же бессребреных миллиона».

Архитектор Роман Клейн возвёл здание в неоклассическом стиле с ионической колоннадой. Музей открылся 31 мая 1912 года. А директор Сергей Петрович Виноградов был расстрелян в 1938-м, на пике Большого террора. Его библиотека частично осталась в стенах ГМИИ. Искусство пережило своего хранителя.

Василий Иванович Суриков приехал в Москву из Красноярска и навсегда влюбился в неё. Своего жилья он так и не купил — всю жизнь снимал квартиры. Одну из них — во флигеле усадьбы Голицыных, на Волхонке, 14. Здесь он писал «Боярыню Морозову». И вот деталь, от которой мурашки: знаменитую ворону на снегу, подсказавшую колорит картины, Суриков увидел, гуляя здесь же, по заснеженной Москве Чертолья. «Сидит на снегу и крыло одно отставила, чёрным пятном на белом сидит. Так вот этого контраста я искал всю жизнь».

У Сурикова была дочь Ольга. Ольга вышла замуж за художника Петра Кончаловского. У них родилась Наталья. Наталья Кончаловская. Она бегала ребёнком по флигелю, где дед-Суриков работал. Она слушала, как дед рассказывает о красках и композиции. А потом вышла замуж за молодого поэта Сергея Михалкова — и поселилась на Волхонке, 6. Её книга «Дар бесценный» — лучшее, что написано о Сурикове. И там есть строчка: «Шли по Волхонке, мимо храма Христа Спасителя, по Пречистенке — Толстой в Левшинский, а Суриков в Зубово. Накануне выпал сильный снег». Так суриковская кисть влилась в михалковскую династию. На одной улице.

Представьте себе: 1851 год. Немецкий предприниматель Фердинанд Теодор фон Эйнем открывает на Арбате крошечную мастерскую. Всего несколько рабочих. Он делает шоколад вручную. В 1867 году вместе с компаньоном Юлиусом Гёйсом основывает «Товарищество паровой фабрики шоколадных конфект и чайных печений "Эйнемъ"». Дело растёт. В 1889 году фабрика переезжает на Берсеневскую набережную — в просторный комплекс, который мы видим с Патриаршего моста.

После революции фабрику национализируют. «Эйнемъ» становится «Красным Октябрём». В 1965 году здесь создают шоколад «Алёнка». В 2007 году производство переезжает на окраину, а исторические корпуса становятся арт-кластером: галереи, бары, выставки. Красный кирпич, железные балки, запах какао — всё это уже история. Но «Алёнка» до сих пор продаётся в каждом магазине.

Как прусская аристократка, дочь барона, оказалась на Волхонке? Только через архивы и через трагедию. Женни фон Вестфален — красавица, умница, за ней ухаживали лучшие женихи Трира. Она отказала всем и вышла за безродного еврея Карла Маркса. Семь лет тайной помолвки. Сорок лет брака. Семеро детей, четверо умерли в младенчестве — от холода, голода, болезней. Женни закладывала последнее серебро, бегала в ломбард с фамильными драгоценностями, копировала рукописи мужа — у Маркса был ужасный почерк.

Вторая дочь, Лаура, вышла за французского социалиста Поля Лафарга. Они поклялись друг другу: как только старость помешает бороться за дело рабочего класса, они уйдут сами. И сдержали слово. 25 ноября 1911 года, в возрасте 66 и 69 лет, Лаура и Поль Лафарг приняли цианистый калий. В предсмертном письме Поль написал: «Здоровый телом и духом, я убиваю себя, не желая быть обузой». Ленин, узнав об этом, сказал Крупской: «Если не можешь больше для партии работать — надо уметь посмотреть правде в глаза и умереть так, как Лафарги». А Энгельс двадцать лет работал в ненавистной ему конторе в Манчестере и каждый месяц отправлял деньги Марксу. Без него не было бы ни «Капитала», ни самого Маркса. Копию его манчестерского дома построили во дворе института на Волхонке — как памятник дружбе, которая изменила мир.

Сергей Васильевич Малютин — человек, который соединил собой сказку и реальность. В 1891 году в подмосковное Абрамцево привезли японскую игрушку — фигурку буддийского святого Фукурумы, разъёмную, с сюрпризом внутри. Малютин увидел её и сделал эскиз русской версии: круглолицая крестьянка в сарафане, с петухом. Внутри — ещё фигурки: девочки, мальчики, младенец. Токарь выточил, Малютин расписал. Так родилась русская матрёшка.

Через шестнадцать лет он спроектировал Дом Перцовой — тот самый «Дом-сказку», который мы видим с Патриаршего моста. У него был даже «запасной чертёж» — альтернативный вариант декора с другими майоликовыми панно. А в мастерских дома собирались поэты, художники, литераторы — Максимилиан Волошин, Иван Бунин, Максим Горький. Волошин назвал архитектуру дома «визуализацией идей символизма». От матрёшки до Дома-сказки — один человек и одна эпоха русского модерна.

Инженер-путеец Пётр Николаевич Перцов строил железные дороги по всей России. А в начале XX века купил участок на Пречистенской набережной за семьдесят тысяч рублей — и сказал: «Хочу построить дом для художников». Недорогие квартиры, мастерские, и чтобы из каждого окна был виден дух Москвы.

Три человека создали этот шедевр. Художник Сергей Малютин — тот самый, что придумал матрёшку, — нарисовал все эскизы: башенки, кокошники, майоликовые солнца и птиц. Архитектор Николай Жуков перевёл их в чертежи и размеры. Инженер Борис Шнауберт рассчитал все конструкции. Вместе они построили неорусский модерн — сказку в камне и керамике.

Здесь жили художники Роберт Фальк, Натан Альтман, Павел Соколов-Скаля. Сюда приходили нарком просвещения Луначарский, Лев Троцкий, Фёдор Шаляпин. Сам Перцов жил здесь с женой до 1922 года, когда его арестовали — он осмелился спасать ценности храма Христа Спасителя. Пять лет тюрьмы, потом бедность. Умер в 1937-м. А самая большая зала в доме при одной из жилиц была превращена в ванную: стены затянули чёрным сукном. Декадентский шик. Дом-сказка стоит до сих пор.

10 апреля 1908 года, Страстная неделя. Москва-река начала подниматься. 11-го подъём продолжился. 12-го вода пошла на улицы. Пик пришёлся на 13–14 апреля: девять метров выше обычного уровня. Почти сто километров московских улиц ушло под воду. Из полуторамиллионного населения Москвы пострадало около двухсот тысяч человек. Двое погибли.

Сохранилась фотография — вид с Никольского моста на Пречистенскую набережную. Вода по окна. Лодки плывут там, где вчера шли пешеходы. Дом Перцовой, построенный всего годом ранее, возвышается над разливом одиноким сказочным замком. Художник Аполлинарий Васнецов — младший брат великого Виктора — делал зарисовки. Это было последнее великое наводнение старой Москвы.

В 1911 году на Волхонке вырос доходный дом Михалковых. Архитектор Кондаков, добротная московская архитектура. Но самое интересное — ударение. Изначально род был Миха́лковы — с ударением на второй слог, на «а». От старинного имени Михалко. Основатель рода — Тимофей Михалко, постельничий самого царя Алексея Михайловича.

В советское время, когда Сергей Владимирович стал автором гимнов СССР и России, дикторы переставили ударение — и семья приняла новое произношение. Михалко́вы. В одном ударении — вся история: от боярского корня к советской публичности.

На четвёртом этаже рос Серёжа Михалков. Он женился на Наталье Кончаловской — внучке Сурикова, дочери художника-авангардиста Петра Кончаловского. У них родились сыновья — сначала Андрей, потом Никита. Андрей Кончаловский и Никита Михалков. Суриковская кисть влилась в михалковскую династию. Четыре поколения русской культуры — на одном пятачке Волхонки.

Вы когда-нибудь задумывались, что легендарный танк Т-34 мог бы никогда не появиться, если бы не кондитерская фабрика? Михаил Ильич Кошкин родился в бедной крестьянской семье, рано потерял отца. В четырнадцать лет приехал в Москву и поступил работать на карамельную фабрику. Десять лет у станков. Там он впервые познакомился с машинами.

Потом была Первая мировая, Гражданская война. Он выжил. Отправился учиться в Ленинградский политехнический институт. В 1937 году, уже опытным инженером, возглавил танковое конструкторское бюро Харьковского завода. И создал машину, перевернувшую ход войны. Т-34. В марте 1940 года он лично повёл два опытных танка в пробег Харьков — Москва — почти 750 километров по бездорожью. Хотел лично показать танк Сталину. В дороге простудился. Воспаление лёгких. 26 сентября 1940 года его не стало — за девять месяцев до начала войны. Бывший кондитер, создавший оружие, остановившее вермахт. Такой поворот судьбы.

Николай Яковлевич Марр — человек, в судьбе которого отразилась вся противоречивость советской науки. Сын шотландца и грузинки, полиглот, знавший более сорока языков. Блестяще начинал как кавказовед: раскопал древнюю армянскую столицу Ани — это было открытие мирового уровня.

А потом он создал «яфетическую теорию», или «новое учение о языке». Согласно Марру, все языки мира произошли от четырёх первоэлементов: сал, бер, йон, рош. Развитие языка определяется не историей, а классовыми сдвигами — язык пролетариата сменяет язык феодалов. Сталину теория страшно понравилась — она идеально укладывалась в марксистское учение о базисе и надстройке. Марра возвели в ранг гения, его труды стали обязательными во всех вузах СССР. А в 1950 году Сталин лично разгромил марризм статьёй «Марксизм и вопросы языкознания». Посмертно. На Волхонке, в районе Знаменских переулков, работал Институт языкознания — один из центров, где разрабатывалась эта теория.

Архитектурный эксперимент, который сейчас кажется антиутопией. 1929 год. Архитектор Иван Николаев строит общежитие для студентов Текстильного института — на две тысячи человек. Спальные кабины по шесть квадратных метров на двоих. Кухонь нет — питание только в общей столовой. Подъём по расписанию, строем в санитарный блок — душ, — потом в столовую, потом в учебный корпус. Здание на стальном каркасе, без несущих стен, с широкими коридорами для «потокового движения людей, как заводской конвейер». Его так и называли — «конвейер быта» или «машина для жилья». Сегодня это памятник конструктивизма, объект культурного наследия. И напоминание о том, как далеко может зайти утопия.

15 мая 1935 года — день, когда Москва впервые спустилась под землю. Станция «Кропоткинская» (тогда «Дворец Советов») открылась в составе самого первого пускового участка Московского метрополитена. Она проектировалась как подземный вестибюль для Дворца Советов — того самого гиганта со статуей Ленина, который так и не построили. Глубина — всего 13 метров. Колонны с лотосовидными капителями — отсылка к Древнему Египту. Уральский мрамор «коелга».

Гран-при на Всемирной выставке в Париже в 1937-м. Гран-при в Брюсселе в 1958-м. Сталинская премия в 1941-м. Северный выход к храму Христа Спасителя открыли только в 1997 году — вместе с восстановленным храмом. А в планах — станция «Волхонка» на Калининско-Солнцевской линии с пересадкой на «Кропоткинскую». Так что под нами — не просто метро, а две линии, два слоя московской истории.

Эту историю любят рассказывать на экскурсиях — и она того стоит. Шоколад «Алёнка» начали выпускать на фабрике «Красный Октябрь» в 1965 году. Название дали в честь дочери Валентины Терешковой. А вот лицо у шоколадки — совсем другой девочки.

В 1966 году фабрика объявила конкурс на лучшее фото для обёртки. Победил снимок фотографа Александра Геринаса — портрет его восьмимесячной дочери, Елены Геринас. Художники «Красного Октября» немного «дорисовали» образ: карие глаза сделали голубыми, щёки нарумянили, губы сделали пухлее. Так родился символ советского детства — голубоглазая девочка в платочке, «олицетворение всего русского». С одной поправкой: прототип, Елена Геринас — еврейка по национальности. Карие глаза, перекрашенные в голубые, стали лицом шоколадки, которую знает каждый. Лучшая метафора советской пропаганды.

22 января 1969 года. Москва встречала космонавтов — экипажи «Союза-4» и «Союза-5», совершивших первую в истории стыковку пилотируемых кораблей. Из Внуково в Кремль двигался торжественный кортеж: открытые машины, цветы, транспаранты, люди на улицах. В 14.15 кортеж въехал на Боровицкую площадь — и здесь, в пятидесяти метрах от начала Волхонки, младший лейтенант Советской армии Виктор Ильин открыл шквальный огонь из двух пистолетов Макарова.

Шестнадцать пуль. Он думал, что во второй машине едет Брежнев. Но ещё во Внукове генсек пересел в другую машину и поехал отдельным маршрутом. Во втором ЗИЛе сидели космонавты: Георгий Береговой, Андриян Николаев, Валентина Терешкова и Алексей Леонов. Водитель Илья Жарков был убит на месте. Береговой легко ранен осколками стекла. Ильина скрутили, признали невменяемым, отправили в психиатрическую больницу — сначала в Казань, потом в Ленинград. Он провёл там двадцать лет. Освобождён в 1990 году. Живёт в Санкт-Петербурге. Советская печать опубликовала лишь скупое сообщение ТАСС — без подробностей. Страна так и не узнала правду.

Илья Самойлович Зильберштейн — одессит, литературовед, искусствовед, коллекционер. В двадцать шесть лет основал легендарную серию «Литературное наследие» — аналогов которой нет до сих пор во всём мире. А всю жизнь собирал картины и рисунки — русских и западноевропейских мастеров. К концу жизни его коллекция насчитывала 1844 работы.

И он подарил её государству. Безвозмездно. В 1985 году вместе с директором ГМИИ Ириной Антоновой предложил создать в составе Пушкинского музея отдел, где экспонировались бы частные собрания, переданные в дар. Музей личных коллекций открылся 24 января 1994 года — во флигеле усадьбы Голицыных, в особняке, где когда-то жили Суриков и Пастернак, а в подвалах был пересыльный пункт НКВД. Зильберштейн не дожил до открытия шесть лет. Но без него не было бы ни музея, ни самого формата: когда частное собирательство становится частью национального достояния.

Последняя точка маршрута — и самая молодая. 2004 год. Архитектор Михаил Посохин вместе с Зурабом Церетели спроектировали пешеходный мост длиной 203 метра. Стилизация под XIX век: кованая решётка, классические фонари, ажурные перила. Мост перекинут через Москву-реку и Водоотводный канал.

Отсюда открывается лучшая панорама Москвы. Слева — Дом-сказка, справа — Храм Христа Спасителя, прямо — Кремль, Боровицкая башня. На том берегу — «пряничный домик» Николы на Берсеневке и краснокирпичный «Красный Октябрь». Под ногами — Золотой остров, памятник Петру I. Мы начали здесь — и здесь заканчиваем. 500 лет истории Москвы в одном взгляде.

В 1786 году, чтобы спасти опоры Большого Каменного моста от паводков, прорыли Водоотводный канал. Так посреди Москвы появился остров — единственный рукотворный остров в Москве. Болотный. Кремлёвский. Золотой. Названий много — суть одна: кусок суши, отрезанный от города водой.

А в 1997 году на стрелке острова вырос гигант. Памятник Петру I работы Зураба Церетели. Высота — 98 метров. Это выше Статуи Свободы в Нью-Йорке. Бронза, нержавеющая сталь, ванты сплетены вручную. Пётр стоит за штурвалом, в правой руке — свиток. Под ним — корабль. Стоимость — около шестнадцати с половиной миллионов долларов. Говорят, изначально это был памятник Колумбу для США — но американцы не взяли, и Церетели переделал статую. Так или иначе, Пётр, никогда не бывавший в этой части Москвы, теперь смотрит на неё с высоты тридцатиэтажного дома. А мы — заканчиваем нашу прогулку, глядя на него с Патриаршего моста.